Кирилл Харитонов
Кирилл Харитонов
Read 18 minutes

Rabbie Burns, Scotland's national bard...

Image for post
Illustration to Burns's Song 'The Jolly Beggars'by Charles Harvey Weigall (1850s). Brush and brown wash heightened with white on paper, 10.00 × 7.00 cm. National Galleries of Scotland, Edinburgh

Music by Sir Henry Bishop. The performance of Burns’s cantata is a live recording of a performance held in the Chapel at the University of Glasgow on 12 October 2016. The performance used the first edition of the piece to appear with both text and music in George Thomson’s Select Collection of Original Scottish Airs (volume 5) published in 1818.

The Jolly Beggars
The Jolly Beggars42:22

by Robert Burns Роберт Бёрнс


When lyart leaves bestrow the yird,
Or wavering like the bauckie-bird,
Bedim cauld Boreas' blast;
When hailstanes drive wi' bitter skyte,
And infant frosts begin to bite,
In hoary cranreuch drest;
Ae night at e'en a merry core
O' randie , gangrel bodies,
In Poosie-Nansie's held the splore,
To drink their orra duddies;
Wi' quaffing an' laughing,
They ranted an' they sang,
Wi' jumping an' thumping,
The vera girdle rang,

First, neist the fire, in auld red rags,
Ane sat, weel brac'd wi' mealy bags,
And knapsack a' in order;
His doxy lay within his arm;
Wi' usquebae an' blankets warm
She blinkit on her sodger;
An' aye he gies the tozie drab
The tither skelpin' kiss,
While she held up her greedy gab,
Just like an aumous dish;
Ilk smack still, did crack still,
Just like a cadger's whip;
Then staggering an' swaggering
He roar'd this ditty up —


Tune — "Soldier's Joy"

I am a son of Mars who have been in many wars,
And show my cuts and scars wherever I come;
This here was for a wench, and that other in a trench,
When welcoming the French at the sound of the drum.
Lal de daudle, &c.

My 'prenticeship I past where my leader breath'd his last,
When the bloody die was cast on the heights of Abram:
and I served out my trade when the gallant game was play'd,
And the Morro low was laid at the sound of the drum.

I lastly was with Curtis among the floating batt'ries,
And there I left for witness an arm and a limb;
Yet let my country need me, with Elliot to head me,
I'd clatter on my stumps at the sound of a drum.

And now tho' I must beg, with a wooden arm and leg,
And many a tatter'd rag hanging over my bum,
I'm as happy with my wallet, my bottle, and my callet,
As when I used in scarlet to follow a drum.

What tho' with hoary locks, I must stand the winter shocks,
Beneath the woods and rocks oftentimes for a home,
When the t'other bag I sell, and the t'other bottle tell,
I could meet a troop of hell, at the sound of a drum.


He ended; and the kebars sheuk,
Aboon the chorus roar;
While frighted rattons backward leuk,
An' seek the benmost bore:
A fairy fiddler frae the neuk,
He skirl'd out, encore!
But up arose the martial chuck,
An' laid the loud uproar.


Tune — "Sodger Laddie"

I once was a maid, tho' I cannot tell when,
And still my delight is in proper young men;
Some one of a troop of dragoons was my daddie,
No wonder I'm fond of a sodger laddie,
Sing, lal de lal, &c.

The first of my loves was a swaggering blade,
To rattle the thundering drum was his trade;
His leg was so tight , and his cheek was so ruddy,
Transported I was with my sodger laddie.

But the godly old chaplain left him in the lurch;
The sword I forsook for the sake of the church:
He ventur'd the soul, and I risked the body,
'Twas then I proved false to my sodger laddie.

Full soon I grew sick of my sanctified sot,
The regiment at large for a husband I got;
From the gilded spontoon to the fife I was ready,
I asked no more but a sodger laddie.

But the peace it reduc'd me to beg in despair,
Till I met old boy in a Cunningham fair,
His rags regimental, they flutter'd so gaudy,
My heart it rejoic'd at a sodger laddie

And now I have liv'd — I know not how long,
And still I can join in a cup and a song;
But whilst with both hands I can hold the glass steady,
Here's to thee, my hero, my sodger laddie.


Poor Merry-Andrew, in the neuk,
Sat guzzling wi' a tinkler-hizzie;
They mind't na wha the chorus teuk,
Between themselves they were sae busy:
At length, wi' drink an' courting dizzy,
He stoiter'd up an' made a face;
Then turn'd an' laid a smack on Grizzie,
Syne tun'd his pipes wi' grave grimace.


Tune — "Auld Sir Symon"

Sir Wisdom's a fool when he's fou;
Sir Knave is a fool in a session;
He's there but a 'prentice I trow,
But I am a fool by profession.

My grannie she bought me a beuk,
An' I held awa to the school;
I fear I my talent misteuk ,
But what will ye hae of a fool?

For drink I would venture my neck;
A hizzie's the half of my craft ;
But what could ye other expect
Of ane that's avowedly daft ?

I ance was tied up like a stirk ,
For civilly swearing and quaffin;
I ance was abus'd i' the kirk ,
For towsing a lass i' my daffin.

Poor Andrew that tumbles for sport,
Let naebody name wi' a jeer;
There's even, I'm tauld , i' the Court
A tumbler ca'd the Premier.

Observ'd ye yon reverend lad
Mak faces to tickle the mob;
He rails at our mountebank squad, —
It's rivalship just i' the job.

And now my conclusion I'll tell,
For faith I'm confoundedly dry;
The chiel that's a fool for himsel',
Guid Lord! he's far dafter than I.


Then niest outspak a raucle carlin,
Wha kent fu' weel to cleek the sterlin;
For mony a pursie she had hooked,
An' had in mony a well been douked;
Her love had been a Highland laddie,
But weary fa' the waefu' woodie!
Wi' sighs an' sobs she thus began
To wail her braw John Highlandman.


Tune — "O, an ye were dead, Guidman"

A Highland lad my love was born,
The Lalland laws he held in scorn;
But he still was faithfu' to his clan,
My gallant, braw John Highlandman.


Sing hey my braw John Highlandman!
Sing ho my braw John Highlandman!
There's not a lad in a' the lan'
Was match for my John Highlandman.

With his philibeg an' tartan plaid,
An' guid claymore down by his side,
The ladies' hearts he did trepan,
My gallant, braw John Highlandman.
Sing hey, &c.

We ranged a' from Tweed to Spey,
An' liv'd like lords an' ladies gay;
For a Lalland face he feared none, —
My gallant, braw John Highlandman.
Sing hey, &c.

They banish'd him beyond the sea.
But ere the bud was on the tree,
Adown my cheeks the pearls ran,
Embracing my John Highlandman.
Sing hey, &c.

But , och! they catch'd him at the last,
And bound him in a dungeon fast:
My curse upon them every one,
They've hang'd my braw John Highlandman!
Sing hey, &c.

And now a widow, I must mourn
The pleasures that will ne'er return:
The comfort but a hearty can,
When I think on John Highlandman.
Sing hey, &c.


A pigmy scraper wi' his fiddle,
Wha us'd at trystes an' fairs to driddle.
Her strappin limb and gausy middle
(He reach'd nae higher)
Had hol'd his heartie like a riddle,
An' blawn't on fire.

Wi' hand on hainch, and upward e'e,
He croon'd his gamut, one, two, three,
Then in an arioso key,
The wee Apoll
Set off wi' allegretto glee
His giga solo.


Tune — "Whistle owre the lave o't"

Let me ryke up to dight that tear,
An' go wi' me an' be my dear;
An' then your every care an' fear
May whistle owre the lave o't.


I am a fiddler to my trade,
An' a' the tunes that e'er I played,
The sweetest still to wife or maid,
Was whistle owre the lave o't.

At kirns an' weddins we'se be there,
An' O sae nicely's we will fare!
We'll bowse about till Daddie Care
Sing whistle owre the lave o't.
I am, &c.

Sae merrily's the banes we'll pyke,
An' sun oursel's about the dyke;
An' at our leisure, when ye like,
We'll whistle owre the lave o't.
I am, &c.

But bless me wi' your heav'n o' charms,
An' while I kittle hair on thairms,
Hunger, cauld, an' a' sic harms,
May whistle owre the lave o't.
I am, &c.


Her charms had struck a sturdy caird,
As weel as poor gut-scraper;
He taks the fiddler by the beard,
An' draws a roosty rapier —
He swoor, by a' was swearing worth,
To speet him like a pliver,
Unless he would from that time forth
Relinquish her for ever.

Wi' ghastly e'e poor tweedle-dee
Upon his hunkers bended,
An' pray'd for grace wi' ruefu' face,
An' so the quarrel ended.
But tho' his little heart did grieve
When round the tinkler prest her,
He feign'd to snirtle in his sleeve,
When thus the caird address'd her:


Tune — "Clout the Cauldron"

My bonie lass, I work in brass,
A tinkler is my station:
I've travell'd round all Christian ground
In this my occupation;
I've taen the gold, an' been enrolled
In many a noble squadron;
But vain they search'd when off I march'd
To go an' clout the cauldron.
I've taen the gold, &c.

Despise that shrimp, that wither'd imp,
With a' his noise an' cap'rin;
An' take a share with those that bear
The budget and the apron!
And by that stowp ! my faith an' houp,
And by that dear Kilbaigie,
If e'er ye want, or meet wi' scant,
May I ne'er weet my craigie.
And by that stowp, &c.


The caird prevail'd — th' unblushing fair
In his embraces sunk;
Partly wi' love o'ercome sae sair,
An' partly she was drunk:
Sir Violino, with an air
That show'd a man o' spunk,
Wish'd unison between the pair,
An' made the bottle clunk
To their health that night.

But hurchin Cupid shot a shaft,
That play'd a dame a shavie —
The fiddler rak'd her, fore and aft,
Behint the chicken cavie.
Her lord, a wight of Homer's craft,
Tho' limpin wi' the spavie,
He hirpl'd up, an' lap like daft,
An' shor'd them Dainty Davie.
O' boot that night.

He was a care-defying blade
As ever Bacchus listed!
Tho' Fortune sair upon him laid,
His heart, she ever miss'd it.
He had no wish but — to be glad,
Nor want but — when he thirsted;
He hated nought but — to be sad,
An' thus the muse suggested
His sang that night.


Tune — "For a' that, an' a' that"

I am a Bard of no regard,
Wi' gentle folks an' a' that;
But Homer-like, the glowrin byke,
Frae town to town I draw that.


For a' that, an' a' that,
An' twice as muckle's a' that;
I've lost but ane, I've twa behin',
I've wife eneugh for a' that.

I never drank the Muses' stank,
Castalia's burn, an' a' that;
But there it streams an' richly reams,
My Helicon I ca' that.
For a' that, &c.

Great love Idbear to a' the fair,
Their humble slave an' a' that;
But lordly will, I hold it still
A mortal sin to thraw that.
For a' that, &c.

In raptures sweet, this hour we meet,
Wi' mutual love an' a' that;
But for how lang the flie may stang,
Let inclination law that.
For a' that, &c.

Their tricks an' craft hae put me daft,
They've taen me in, an' a' that;
But clear your decks, and here's — "The Sex!"
I like the jads for a' that.


For a' that, an' a' that,
An' twice as muckle's a' that;
My dearest bluid , to do them guid,
They're welcome till't for a' that.


So sang the bard — and Nansie's wa's
Shook with a thunder of applause,
Re-echo'd from each mouth!
They toom'd their pocks , they pawn'd their duds,
They scarcely left to co'er their fuds,
To quench their lowin drouth:
Then owre again, the jovial thrang
The poet did request
To lowse his pack an' wale a sang,
A ballad o' the best;
He rising, rejoicing,
Between his twa Deborahs,
Looks round him, an' found them
Impatient for the chorus.


Tune — "Jolly Mortals, fill your Glasses"

See the smoking bowl before us,
Mark our jovial ragged ring!
Round and round take up the chorus,
And in raptures let us sing —


A fig for those by law protected!
Liberty's a glorious feast!
Courts for cowards were erected,
Churches built to please the priest.

What is title, what is treasure,
What is reputation's care?
If we lead a life of pleasure,
'Tis no matter how or where!
A fig for, &c.

With the ready trick and fable,
Round we wander all the day;
And at night in barn or stable,
Hug our doxies on the hay.
A fig for, &c.

Does the train-attended carriage
Thro' the country lighter rove?
Does the sober bed of marriage
Witness brighter scenes of love?
A fig for, &c.

Life is al a variorum,
We regard not how it goes;
Let them cant about decorum,
Who have character to lose.
A fig for, &c.

Here's to budgets , bags and wallets!
Here's to all the wandering train.
Here's our ragged brats and callets,
One and all cry out, Amen!


A fig for those by law protected!
Liberty's a glorious feast!
Courts for cowards were erected,
Churches built to please the priest.


¹ Not published by Burns. The Cantata was first printed in part as a chapbook in 1799 by Stewart and Meikle of Glasgow.

The Jolly Beggars. A Cantata: Music by Igor Polivoda Игорь Паливода. Performed by the Belorussian band, Pesnyary Песняры (in Russian, Tr. Samuil Marshak)



Когда, бесцветна и мертва,
Летит последняя листва,
Опалена зимой,
И новорожденный мороз
Кусает тех, кто гол и бос,
И гонит их домой, —

В такие дни толпа бродяг
Перед зарёй вечерней
Отдаст лохмотья за очаг
В какой-нибудь таверне.

За кружками
С подружками
Они пред очагом
И всё дрожит кругом.

В мундире, сшитом из заплат,
У очага сидел солдат
В ремнях, с походным ранцем.
Пред ним любовница была,
От хмеля, ласки и тепла
Пылавшая румянцем.

Не помня горя и забот,
Ласкал он побирушку,
А та к нему тянула рот,
Как нищенскую кружку.

И чокались
И чмокались
Сто раз они подряд,
Пока хмельную песню
Не затянул солдат.


Я воспитан был в строю, а испытан я в бою,
Украшает грудь мою много ран.
Этот шрам получен в драке, а другой в лихой атаке
В ночь, когда гремел во мраке барабан.

Я учиться начал рано — у Абрамова кургана.
В этой битве пал мой капитан.
И учился я не школе, а в широком ратном поле,
Где кололи мы врагов под барабан.

Пусть я отдал за науку ногу правую и руку, —
Вы узнаете по стуку мой чурбан.
Если в бой пойдёт пехота под командой Элиота,
Я пойду на костылях под барабан!

Одноногий и убогий, я ночую у дороги
В дождь и стужу, в бурю и туман.
Но при мне мой ранец, фляжка, а со мной моя милашка,
Как в те дни, когда я шёл под барабан.

Пусть башка моя седа, амуниция худа
И постелью служит мне бурьян, —
Выпью кружку и другую, поцелую дорогую
И пойду на всех чертей под барабан!


Солдат умолк. И грянул хор,
И дрогнул потолок.
Две крысы, выглянув из нор,
Пустились наутек.

Скрипач бродячий крикнул: «Бис!
Ты спой ещё разок!»
Но заглушил его и крыс
Осипший голосок.


Девицей была я, — не помню когда, —
И люблю молодёжь, хоть не так молода.
Мать в драгунском полку погостила когда-то.
Оттого-то я жить не могу без солдата!

Был первый мой друг весельчак и буян.
Он только и знал, что стучал в барабан.
Парень был он лихой, крепконогий, усатый.
Что таить!.. Я влюбилась в красавца солдата.

Соблазнил меня добрый, седой капеллан
На стихарь променять полковой барабан.
Он душой рисковал, — в том любовь виновата, —
Я же телом своим. И ушла от солдата.

Но невесело жить со святым стариком.
Скоро стал моим мужем весь полк целиком —
От трубы до капрала, известного хвата.
Приласкать я готова любого солдата.

После мира пошла я с клюкой и сумой.
Мой друг отставной повстречался со мной.
Тот же красный мундир — на заплате заплата.
То-то рада была я увидеть солдата!

Хоть живу я на свете бог весть как давно,
Вместе с вами пою, попиваю вино.
И пока моя рюмка в ладони зажата,
Буду пить за тебя, мой герой, — за солдата!


В углу сидел базарный шут.
К соседке воспылав любовью,
Не разбирал он, что поют,
И только пил её здоровье.

Но вот, разгорячён вином
Или соседкой разогретый,
Поставив кружку кверху дном,
Он прохрипел свои куплеты.


Мудрец от похмелья глупеет, а плут
Шутом выступает на сессии.
Но разве сравнится неопытный шут
Со мной — дураком по профессии!

Мне бабушка в детстве купила букварь.
Учился я грамоте в школах,
И всё ж дураком я остался, как встарь.
Ведь олух — до старости олух.

Вино из бочонка тянул я взасос,
Гонял за соседскою дочкой.
Но сам я подрос — и бочонок подрос
И стал здоровенною бочкой!

За пьянство меня среди белого дня
Связали и ввергли в темницу,
А в церкви за то осудили меня,
Что я опрокинул девицу.

Я — клоун бродячий, жонглёр, акробат,
Умею плясать на канате.
Но в Лондоне есть у меня, говорят,
Счастливый соперник в палате!

А наш проповедник! Какую подчас
С амвона он корчит гримасу!
Клянусь вам, он хлеб отбивает у нас,
Хотя облачается в рясу.

Недаром ношу я дурацкий колпак —
Меня он и кормит и поит.
А кто для себя — и бесплатно — дурак,
Тот очень немногого стоит!..


Дурак умолк. За ним вослед
Особа встала средних лет,
С могучим станом, грозной грудью.
Её не раз судили судьи
За то, что ловко на крючок
Она ловила кошелёк,
Кольцо, платок и что придётся.
Народ топил её в колодце,
Но утопить никак не мог, —
Сам сатана её берег.

В былые дни — во время оно —
Она любила горца Джона.
И вот запела про него,
Про Джона, горца своего.


Мой Джон — дитя шотландских скал —
Закон долины презирал.
Но как любил родимый склон
Мой славный горец, статный Джон.

Споём, подружки, про него,
Поднимем кружки за него.
Нет среди горцев никого
Отважней Джона моего!

Он был как щёголь разодет —
Берет с пером и пёстрый плед.
С ума сводил шотландских жён
Мой статный горец, храбрый Джон.

От речки Твид до речки Спей
С весёлой свитою своей
Мы кочевали — я и он,
Мой верный друг, мой статный Джон.

Но присудил его судья
К изгнанью в дальние края.
Зазеленел весною клён, —
И вновь ко мне вернулся Джон.

В тюрьму попал он с корабля.
Там обняла его петля...
Будь проклят тот, кем осужден
Мой статный горец, храбрый Джон!

И вот осталась я одна
И допиваю жизнь до дна.
Но пусть шотландских кружек звон
Тебе приветом будет, Джон...

Споём, подружки, про него,
Поднимем кружки за него.
Нет среди горцев никого
Отважней Джона моего!

— За Джона! — гаркнул пьяный хор. —
Он был красой Шотландских гор!..


Был в кабачке скрипач поджарый.
Пленился он воровкой старой,
Но был так мал,
Что лишь бедро её крутое,
Как решето, одной рукою
Он обнимал.

Развеселить желая даму,
Прорепетировал он гамму
Потом, наполнив кружку пивом,
Запел он голосом пискливым
Мотив такой.


Позволь слезу твою смахнуть,
Моей возлюбленною будь
И всё прошедшее забудь.
Плевать на остальное!

Житьё на свете скрипачу —
Иду-бреду, куда хочу,
Так не живётся богачу.
Плевать на остальное!

Где дочку замуж выдают,
Где после жатвы пиво пьют, —
Для нас всегда готов приют.
Плевать на остальное!

Мы будем кости грызть вдвоём,
А спать на травке над ручьём,
И на досуге мы споем:
«Плевать на остальное!»

Пока растет на свете рожь
И любит пляску молодёжь, —
Со мной безбедно проживёшь.
Плевать на остальное!..


Пока скрипач бродячий пел,
Сжигаемый любовью, —
Лудильщик удалой успел
Пленить сердечко вдовье.

Схватил за ворот скрипача
Его соперник бравый
И уж готов был сгоряча
Пронзить рапирой ржавой.

Скрипач мышонком запищал,
Склонил пред ним колени
И отказаться обещал
От всех поползновений...

Но всё ж, прикрыв лицо полой
Смеялся он притворно,
Когда лудильщик удалой,
Хлебнув, запел задорно.


Я, ваша честь,
Паяю жесть.
Лудильщик я и медник.
Хожу пешком
Из дома в дом.
На мне прожжён передник.

Я был в войсках.
С ружьём в руках
Стоял на карауле.
Теперь опять
Иду паять,

Вот этот хлыщ
Душою нищ,
Твой прежний собеседник.
Любовь моя,
Бери в мужья
Того, на ком передник.

Любовь моя,
Лудильщик я
И круглый год в дороге.
Авось вдвоём
Мы проживём
Без горя и тревоги!


В ответ на нежные слова,
Нимало не краснея,
С похмелья бросилась вдова
Лудильщику на шею.

Скрипач им больше не мешал,
И, потрясён их страстью,
Он только поднял свой бокал
И пожелал им счастья
На эту ночь!

Но бес опять его увлёк:
Подсев к другой соседке,
Её позвал он в уголок,
Где куры спали в клетке.

Её супруг — по ремеслу
Поэт, певец натуры —
Застиг их вовремя в углу
И не дал строить куры
Им в эту ночь!

Был неказист и хромоног
Поэт, певец бродячий.
И хоть по внешности убог,
Но сердцем всех богаче.

Он жил на свете не спеша,
Умел любить веселье,
А пел он, что поет душа...
И вот что спел с похмелья
Он в эту ночь.


Я — лишь поэт. Не ценит свет
Моей струны весёлой.
Но мне пример — слепой Гомер:
За нами вьются пчелы.

И то сказать.
И так сказать.
И даже больше вдвое.
Одна уйдет, женюсь опять.
Жена всегда со мною.

Я не был у Кастальских вод,
Не видел муз воочию,
Но здесь из бочки пена бьёт —
И всё такое прочее!

Я пью за круг моих подруг,
Служу им дни и ночи я.
Порочить плоть, что дал господь, —
Великий грех и прочее!

Одну люблю и с ней делю
Постель, и хмель, и прочее,
А много ль дней мы будем с ней,
Об этом не пророчу я.

За женский пол! Вино на стол!
Сегодня всех я потчую.
За нежный пол, лукавый пол
И всё такое прочее!..


Поэт окончил — и кругом
Рукоплесканий грянул гром,
И каждый нёс на бочку
Всё, что отдать хозяйке мог, —
Медяк, запрятанный в сапог,
Тряпьё последнее в залог,
Последнюю сорочку.

Друзья до риз перепились,
Плясали до упаду
И у поэта принялись
Просить ещё балладу.

Поэт сидел меж двух подруг
У винного бочонка,
И, оглядев веселый круг,
Запел он песню звонко.


В эту ночью сердца и кружки
До краев у нас полны.
Здесь, на дружеской пирушке,
Все пьяны и все равны!

К чорту тех, кого законы
От народа берегут.
Тюрьмы — трусам оборона,
Церкви — ханжеству приют.

Что в деньгах и прочем вздоре!
Кто стремится к ним — дурак.
Жить в любви, не зная горя,
Безразлично где и как!

Песней гоним мы печали,
Шуткой красим свой досуг,
И в пути на сеновале
Обнимаем мы подруг.

Вам, милорд, в своей коляске
Нас, бродяг, не обогнать,
И такой не знает ласки
Ваша брачная кровать.

Жизнь — в движенье бесконечном:
Радость — горе, тьма и свет.
Репутации беречь нам
Не приходится — их нет!

Напоследок с песней громкой
Эту кружку подыму
За дорожную котомку,
За походную суму!

Ты, огонь в сердцах и в чашах,
Никогда нас не покинь.
Пьём за вас, подружек наших.
Будьте счастливы. Аминь!

Перевод с английского: Самуил Маршак